Песнь любви японского унитаза

Сломался унитаз. Японский. Раньше он пел песни, декламировал стихи, источал свет и дарил радость. А теперь вдруг забился, засорился, занемог. Пришел японский сантехник из японской фирмы. В белом костюме-двойке с бабочкой и в белых перчатках. Японским стетоскопом прослушал больного. Японским термометром измерил температуру и супер-японским тонометром определил артериальное давление. Диагноз предполагал сложную операцию, трудный восстановительный период и семьсот баксов на лечение. Я заметалась в поисках малого самурайского меча вакидзаси, чтобы сделать себе харакири.

----------------------<cut>----------------------

И тут провидение послало мне другую сортирную контору с почти родным названием Блэк си – Черное море. Ухватилась за соломину.

И опять пришел сантехник. Без белых перчаток, без бабочки и без штанов. В синих кальсонах «адидас» и тельнике. Гриша. То есть, конечно, Грэг, но мы ж свои люди! Гриша обнял мой японский унитаз и шепнул, как положено правильному сантехнику: «Дас из фантастиш!». Я робко приготовилась к лучшему. И оно не заставило себя ждать. Гриша зубами сцепил какие-то провода и наладил связь с центром. Потом выкроил из куска резины заплатку и соорудил унитазный кардиостимулятор. Потом ковырнул какую-то пимпочку. И японский унитаз ожил! Запел песню, продекламировал стих, источил свет и вызвал в моей измученной душе радость. Безвременная гибель отменилась. Жизнь заиграла новыми красками. Я так переполнилась нежностью к сантехнику Грише, что предложила ему чай, кофе и танцевать. Гриша, осознавая свое величие, позволил напоить себя горячим с плюшкой и сделался откровенен. Он оказался литератор!
– Пишу стихи, – скромно поделился Гриша. – А приходится возиться в говне! И все для большой цели – печататься, издаваться.

Я понимающе закивала. Еще бы, тернии – удел таланта. Вергилий, Данте Алигьери, Лебедев-Кумач…

Взволнованный моим участием, Гриша выудил из своего чемоданчика книжонку и протянул мне: «Моё творчество! Всего 10 баксов!»

Сортир ласково подмигивал зеленым глазом, напевал и предлагал уединиться для интима. Могла ли я после этого отказать сантехнику Грише?!

Поэма называлась «Чужбина». Там была такая строка: «В годину лютой эмиграции познал я горечь изоляции». И разные другие, не менее щемящие строфы.

После Гришиного ухода осторожно закрыла раритет, снесла в мусорный бак.

Через пару недель в доме раздался звонок. Это был он!

Спросил: «Ну как?»
– Вы насчет сортира? – уточнила я.

– Насчет стихов, – отозвался поэт.

– Незабываемо! – пылко ответила я.

– Ну я так и знал, – скромно согласился творец. – Я понял, вы по литературе волокёте, дома-то эвона скока книг! Я щас мимо как раз еду, хочу глянуть, как там наш японец поживает.

Могла ли я после этих слов отказать сантехнику Грише?

Пришел. Произвел профилактический осмотр бывшего больного. Профессионал! Человечище! Потом скромно выудил из-за пазухи новую купоросную книжицу. Эта потянула на 15 баксов. Потому что про любовь! Там было вот что:

«Я перед Вами бросил сердце на дороге, И вдруг почувствовал на нем две Ваших ноги.»

После его ухода осторожно закрыла раритет, снесла в мусорный бак.

Прошло пару месяцев. Сегодня обнаружила телефонный мэссидж. Он! И снова издался!

На сей раз политическая сатира. Я, как истинный ценитель, буду первым читателем.

Этим вечером я познала истину нашей бренной жизни: сделал добро – отойди на безопасное расстояние. Чтобы не зацепило ударной волной благодарности.

Граждане! Ни у кого не завалялся малый самурайский меч вакидзаси?

Евгения Лещинская

Песнь любви японского унитаза